Журавлі

Во дні брані и смущенія

возлетѣша журавлі ко далечі.

И аз возлетѣх,

да не зрѣти крутизны рани.

Тѣло мое немо вопіет,

персты и нозе болѧт,

и смѣх бысть ми язва.

Рекоша: се — немощь,

и нарекоша немощь посмѣхом.

Но любы — не вина,

токмо причина пути.

И стах в ряду к врачю душ,

а сребро собирах

не на чудо,

но на тишину в руцѣх моих.

Во дні брані и тривоги лютої

возлетѣша журавлі во далечі небесную.

І зрѣх полет їх, і сердце мое

яко птах изранен бысть.

І аз отидох,

не бѣжством, но спасенієм очей моих,

да не зрѣти высоты рѣзкія,

яже паденіе множать.

Бысть ми скорбь не токмо во душѣ,

но и во тѣлѣ моем:

персты онемѣша,

нозе ослабѣша,

і немощь нарекоша смѣхом.

И рекоша:

«Се бо дивно, се бо странно»,

и язвы моя быша словеса их.

Нарекоша болѣзнь — насмѣшкою,

и имя ей даша — поруганіе.

Но аз вѣм:

не всяка скорбь — стыд,

и не всяка немощь — вина.

Любовь бо не преступленіе єсть,

но причина пути.

Егда же возлюбих подобнаго себѣ,

вопросиша мя с насмѣхом:

«Се ли ти угодно?»

И рекох в сердце моем:

не твое беру,

ни чужаго желаю.

Стоях в ряду к врачю душ,

и не постыдихся.

Испытанія творих,

яже ми даде,

и отвѣты сохраних,

яко истину.

И сребро собирах

не на суету,

но на вещь малу и тишайшую,

да будет ми покой в руцѣх

и молчаніе без укоризны.

Журавлі же летят,

и путь их долог,

но не напрасен.

Тако и аз:

аще отидох — не исчезох,

аще молчу — не исчезла.

И да разумеет иже имать слух:

не всяк отлет — бегство,

и не всяка тишина — пустота.

Аминь.